ПРОБУЖДЁННЫЙ КОСМОС

Андрей Константинов

Давайте представим себе две мощные духовные реки, от своих истоков текущие в разных направлениях. Одна представляет Философию общего дела основателя русского космизма Николая Фёдорова, гимн жизни и протест против смерти, грандиозный проект воскрешения всех предков и преобразования вселенной в царство Бессмертия. Другая река – это древняя мудрость буддизма, с её акцентом на непостоянстве всего, что существует, на преодолении бесконечного блуждания по кругу неконтролируемых рождений и смертей (сансары) и с кульминацией в нирване. Одна традиция стремится победить смерть, вторая – преодолеть страдания, которыми наполнена жизнь. Возможен ли между ними диалог? Более того – плодотворный синтез? Могут ли эти два русла слиться в одно на своём пути к океану Запредельного?

На первый взгляд – нет. Мало того, попытка такого соединения может казаться философским абсурдом. Фёдоров мечтал о всеобщем бессмертии и физическом воскрешении предков; в буддизме смерть – это просто часть жизни, которая представляет собой вечные изменения, а существование неизменного «я» отрицается. Фёдоров призывал к активному преобразованию природы; в буддизме практикуется избегание крайностей и успокоение ума. Сам Фёдоров жёстко критиковал буддизм как бегство от долга жизни, считая нирвану (как он её понимал) «последним и величайшим злом» (1).

Всё так. И всё же, если всмотреться глубже, за формальными противоположностями можно обнаружить общее: предельно серьёзное отношение к главной трагедии существования – его бренности и наполненности страданием, – на которую обе системы предлагают радикальные ответы. Так можно ли найти тот «ключ свода», о котором писал де Сент-Экзюпери и который соединит не буквальные толкования, но предельные интуиции обеих систем? Думаю, да.

Представим себе, что всеобщее воскрешение мыслится как переход на следующий, «постбиологический» эволюционный уровень, где наши индивидуальные сознания будут существовать в единой «лучистой» (говоря словами Циолковского) форме, но время от времени мы, по желанию или необходимости, сможем воплощаться в форме индивидуальной, телесной, которую к тому же будем способны конструировать и менять по своему вкусу. Так реализуются фёдоровские идеи в романе-фантасмагории Андрея Дмитрука «Смертеплаватели», который его автор с полным на то основанием называет «первой русской монументальной утопией после „Туманности Андромеды“ Ефремова».

С другой стороны, нирвана – это тоже переход на иной уровень. На иной уровень восприятия реальности. Буквально это слово означает «угасание» – угасание страстной привязанности (жадности) и страстного неприятия (ненависти), преодоление неведения относительно реальности (2). Интересный парадокс: то, что названо угасанием (разрушительных страстей и неведения), оказывается всё более полным Пробуждением (иначе принца Сидхартху Гаутаму из рода Шакья не назвали бы Буддой – Пробуждённым).

Фёдоровская Философия общего дела движется всеобъемлющим желанием исполнить долг воскрешения предков. Но и в буддизме махаяны главная мотивация – это основанное на сострадании «желание (курсив мой. – А.К.) полного совершенного Пробуждения на благо других» (3). Воскрешение всех и Пробуждение всех – и благородное желание в основе обоих стремлений – разве теперь эти реки не текут в одном направлении? Внезапно иллюзия противоречий начинает таять.

Буддийская традиция говорит о нирване не как о едином пункте назначения. Скорее, это процесс или даже градация освобождения. Уже в ранних текстах можно встретить различение, например, между нирваной с остатком и нирваной без остатка (4). Первая – это состояние, достигнутое ещё при жизни, когда страдания ума погашены, но «остаток» в виде телесного опыта ещё присутствует. Вторая же упоминается как переход за пределы бытия и не-бытия (5), окончательное успокоение после завершения жизненного цикла просветлённого архата, описать которое средствами сансарного языка едва ли возможно – да и сам Будда настоятельно рекомендовал не спекулировать на сей счёт (6).

Для нашего мыслительного эксперимента плодотворнее другой образ – непребывающая нирвана из традиции махаяны. Это состояние, в котором пробуждённое сознание не пребывает в крайностях ни сансары, ни нирваны без остатка, а избирает путь активного сострадания – путь бодхисаттв – и остаётся в потоке бытия, чтобы помогать другим обрести тот же свет. Разве этот идеал не созвучен фёдоровскому проекту, где впереди у воскрешённого человечество целые эпохи не для праздного бессмертия, а для совместного восхождения к разуму и состраданию? В такой перспективе Общее дело видится не только преодолением смерти, но и созданием условий для всеобщего Пробуждения.

Остаётся, наверное, последний камень преткновения: буддийское представление о перерождении. Поскольку в этой духовной традиции отрицается неизменная «душа», речь идёт не о «переселении душ», а о непрерывном потоке ума (читта-сантана). Согласно буддизму, этот поток пронизывает последовательность воплощений и несёт в будущее кармические накопления из прошлого – последствия наших мыслей, слов и действий, – которые могут быть изменены нашими усилиями здесь и сейчас. При этом конкретная личность не передаётся от воплощения к воплощению, а, как все мы знаем на собственном опыте, формируется заново в каждом рождении, по мере нашего взросления. Именно эти неповторимые, жившие в разное время и в разных культурах личности и становятся предметом воскрешения в проекте Общего дела. Интересно, не правда ли? Возможность встретиться за чаем со своими другими воплощениями, побеседовать об общей карме, о красоте, об устройстве мироздания, «живьём» послушать Баха… А если перевоплощения не существует (буддисты допускают и такую возможность (7)), то просто с интересными людьми из прошлого.

Такой синтез не принадлежит полностью ни Николаю Фёдорову, ни историческому буддизму. Его начало уже положено двумя выдающимися личностями, по странному стечению обстоятельств ушедшими из земной жизни в один и тот же день, 5 октября.

Первая из них – Елена Ивановна Рерих, посвятившая одну из своих работ исследованию основ учения Будды, которого она назвала «великим эволюционером» (8). Её труды стали мостом между метафизикой Востока и космическим устремлением русской культуры.

Вторая – Иван Антонович Ефремов, учёный-эволюционист, писатель и мыслитель. Как доктор биологических наук, он сознательно не выходил в своих произведениях за пределы биологической эволюции, и его скепсис относительно возможности индивидуального бессмертия на этом уровне вполне обоснован (9). Однако сама сердцевина его мысли оказалась на перекрёстке двух традиций. Строки из «Туманности Андромеды» о «миллиардах безвестных костяков», взывающих, требующих и укоряющих, звучат подлинным фёдоровским пафосом, а его идея инферно – это, по сути, иное название для страдания, имманентно присущего, согласно буддизму, жизни в сансаре. В ефремовской метафоре лезвия бритвы нетрудно увидеть буддийскую идею срединного пути, а упомянутый в «Таис Афинской» индийский мудрец, учивший «всегда идти срединным путём между двумя крайностями», – не кто иной, как Будда Шакьямуни. Кроме того, как убедительно показал С. А. Французов, некоторые поведенческие особенности людей будущего в «Часе Быка» естественно объясняются из предположения о буддийском культурном субстрате этой цивилизации (10).

Итак, куда же ведёт нас эта мысленная тропа между двумя учениями? Мы здесь наметили лишь контур их возможного будущего синтеза. Этот синтез не дан нам в готовом виде, он задан как вопрос, как долг и как мечта. Он предлагает нам увидеть путь к звёздам не как бегство от Земли, а как её окончательное исцеление; преображение вселенной – не как покорение слепой материи, а как её пробуждение; наше собственное «я» – не как вечную, неизменную монаду и не как иллюзию, а как уникальную, драгоценную возможность освобождения.

Возможно, именно здесь, в этом парадоксальном сближении воли к бессмертию и мудрости не-цепляния, и рождается этика для цивилизации, которая всерьёз задумается о вечности. Не этика выживания, а этика воскрешения. Не этика отречения, а этика просветлённого действия. Где каждый шаг в познании мира и каждое погружение в глубины сознания – две стороны одной работы, нацеленной на превращение реальности из поля страдания в пространство пробуждения.

Слияние рек, которое я попытался здесь представить, – не конец их течения. Это лишь начало нового, более широкого потока. И вопрос теперь не в том, возможен ли такой синтез «на бумаге», а в том, насколько мы готовы осуществлять эту работу на практике.

Январь 2026 года.

———

1. Н. Ф. Фёдоров. Супраморализм, или всеобщий синтез (т.е. всеобщее объединение) // Философия общего дела. Т. I. С. 419.

2. Саньютта-никая, 38.1; Ангуттара-никая, 3.55.

3. Абхисамая-аламкара, 1.18. Цит. по: А. Терентьев. От редактора // Чже Цонкапа. Сокращённое руководство к этапам пути Пробуждения (Средний Ламрим). – М., 2015. – С. х.

4. Итивуттака, 2.17.

5. Удана, 8.1.

6. Саньютта-никая, 56.8.

7. При этом «между тем, что не обнаружено наукой, и тем, что определено наукой как несуществующее, должна быть проведена чёткая граница» (Далай-лама XIV. Политика доброты. Сборник. – М., 1996. – С. 64).

8. Н. Рокотова. Основы буддизма. – Новосибирск: «Согласие», 2001. – С. 5.

9. Ю. М. Медведев. Великое Кольцо будущего (интервью с Иваном Ефремовым) // Сверхновая, 2004, № 37–38. С. 157–177.

10. С. А. Французов. О цивилизационной основе общества будущего, задуманного Иваном Ефремовым // 15-е Ефремовские чтения, Вырица, 21.04.2012 г. Сборник материалов межрегиональной научной исследовательской конференции. – СПб: «Лема», 2012. – С. 34–39.